[an error occurred while processing the directive]

Русский националист и просвещенный мореплаватель


      Известия № 7.12.04
      Когда кто являет большой скепсис в отношении идеалистически-благостного Запада, озабоченного лишь привнесением свободы и демократии туда, где их пока недостаточно, и далек от того, чтобы усматривать в таком культуртрегерстве чистейшее и бескорыстнейшее благо, такого человека принято считать либо наемным работником, отрабатывающим идеологический заказ, либо личностью, в умственном или нравственном отношении ущербной, склонной проецировать свои комплексы на Запад и переваливать их с больной головы на здоровую. По какому именно разряду проведут автора этих строк, самому автору не очень интересно — скорее всего, по всем сразу, цель заметки — рассказать о конкретном личном опыте общения с просвещенным европейцем, опыте, возбудившем в авторе националистические чувства столь ярые, что он даже сам того не ожидал. Просвещенный европеец (и даже мореплаватель — дело было в Лондоне) был коллегой по газетному цеху, заранее и в принципе знавший все русские проблемы лучше меня, и беседа казалась носившей сугубо ритуальный характер. ППР, т. е. посидели, по(говорили), разошлись. Все бы так и было, если бы просвещенному мореплавателю не удалось существенно обогатить мои представления о западном складе ума в отношении моей страны.
      А именно: он указал, что Запад испытывает серьезные опасения по части внутренней и внешней политики РФ последнего времени, видя в ней возрождение великой России. Я поинтересовался у него, точно ли он считает, что употребление словосочетания «Великая Россия» в безусловно отрицательном смысле есть удачный прием для разговора с русским собеседником. Извинения не последовало, но зато я получил разъяснение, что под великой Россией следует понимать СССР в эпоху максимального расширения сферы его влияния, что эта великая Россия разрушилась в конце 80-х гг. к всеобщему удовольствию, а теперь она снова пытается возродиться, что крайне опасно. Потом тема величия возникала снова и снова, вплоть до указания на то, что иные в своей непросвещенности доходят до того, что мыслят в понятиях великой России. Я отвечал, что если в английском языке слово «great» имеет чисто отрицательные коннотации, то я прошу подтвердить мне это, как иностранцу. Подтверждения я тоже не получил, потому что на том поучительная беседа закончилась.
      Это был тот самый случай, когда ярость (уж там благородная или неблагородная — это кому как) вскипает самым сильным образом. Это посильнее и «русского варварства» и даже «russische Schweine», потому что, строго рассуждая, некоторые черты варварства и даже свинства в отечественном быту вполне можно найти. Вряд ли и такая манера беседы продуктивна, но, наверное, бывают такие правдорубы, нетерпимые к варварству, а нам правда глаза колет. Здесь же был тот принципиально иной жанр, когда осуждается не свинство, но величие моей страны как таковое. И даже мысли о величии. Ощущение тем более сильное в контексте литературных представлений о классическом английском лицемерии, ибо уж лучше лицемерие, чем такой просвещенный европеизм, когда родную страну собеседника отрицают походя, видя в том нечто само собой разумеющееся.
      Впрочем, и мы сами, русские, в такой лингвистике немало виноваты. Не в том смысле, что для нас значимы и дороги слова «Великая Россия» — это не вина, а нормальная гражданская добродетель. А в том, что мы, как взялись единожды доказывать свою кротость, невинность и безвредность, как пожелали понравиться на Западе всем без изъятья, так всё и желаем, так и доказываем. В том числе и тем, которым ничего доказывать не надо — во-первых, унизительно, во-вторых, бессмысленно. Ведь уверенное употребление в разговоре с русским слова «Великая Россия», как ругательства, вряд ли могло возникнуть иначе, как по долгому прецеденту общения с русскими, в своем желании нравиться готовыми съесть еще и не такое.
      Опять же стоит учесть, что в своем желании понравиться тем, кому мы в полной мере понравимся, лишь прекратив свое национальное существование, мы не обращаем внимания на возможность нормального разговора с теми, для кого понятия «сильная Россия» и «Великая Россия» не являются жупелом. При том, что такие люди есть — ведь идеальная европейская идея не до всех доходчива, бывают (даже и в элитах) люди более рассудительного склада. Если утверждения слова «Россия», как слова высокого и великого не происходит, то прежде всего потому, что мы сами боимся так его утверждать — как будто кто-то другой станет за нас это делать. [an error occurred while processing the directive]