[an error occurred while processing the directive]

Мужи совета


      Эксперт №42 8.11.04
      Пропасть, разверзающаяся между властью и оппозицией, приводит, наряду с прочим, к запредельной примитивизации неприятельского образа. Вникать в логику оппонента, пытаться вычленить из его (в самом деле весьма сумбурных и противоречивых) действий какой-то смысл считается делом не только излишним, но даже и негодным. Взявшись за это, дойдешь до tout comprendre — tout pardonner (все понять — значит, все простить (фр.)), а прощать никак нельзя. Отсюда и несколько упрощенный диалог: «У власти крыша поехала, в Кремле новый поставщик травы, хотят всю нефтянку попилить». — «У либералов туда же поехала, у них новый поставщик бабла, хотят все американские гранты попилить». При таком качестве взаимодействия нет и речи не то что о какой-то форме партнерства — давно уж проехали, — но даже и о предвидении возможных следующих ходов оппонента. «Туман войны» абсолютный.
      Жертвой тумана — который действительно как молоко — стал, в частности, и замысел Кремля насчет общественной палаты, не удостоенный даже и внятной критики. Возможно, потому, что учреждение палаты не вписывается ни в один из трафаретов. Ведь в рамках чистого юридизма замысел с палатой вступает в сильное противоречие с властным же замыслом насчет пропорциональной избирательной системы. Если общественной палате предполагается придать контрольные функции, это значит, что уже существующая нижняя палата Федерального собрания, то есть Дума, с этими функциями не справляется или же их лишена — при том, что это первичные функции всякого парламента. Но если Дума столь дисфункциональна, то не имеет никакого значения, как ее комплектовать — хоть по нынешней смешанной системе, хоть по новой пропорциональной, хоть по методу магнитного резонанса. В (квази)конституционных рамках единственный аналог предлагаемой конструкции — это сочиненная по указанию гражданина Первого консула Конституция VIII года Республики (1800 г.), учреждавшая две палаты: Трибунат, члены которого обсуждали законопроекты, но не имели права голосовать, и Законодательный Корпус, члены которого голосовали, но не имели права обсуждать. Последнее учреждение у нас уже есть в образе Думы, которая хоть и имеет право обсуждать, но добровольно от него отказалась, — теперь заведем Трибунат и пообсуждаем.
      В качестве обманки, призванной как-то компенсировать новации насчет губернаторов, затея тоже не тянет. В глазах западнической оппозиции размен губернаторской четыреххвостки на совещательный орган с невнятными полномочиями абсолютно неэквивалентен. Более широкие слои трудящихся и к действующей-то Конституции не успели привыкнуть и проникнуться ее смыслом — тем более трудно ожидать, что новые надстройки и нагромождения исполнят роль чаемой обманки.
      В качестве рабочей гипотезы можно выдвинуть то неожиданное допущение, что власть и не хотела никого обманывать, а всего лишь (видя, что законодательная власть — то ли в результате усилий самого Кремля, то ли по каким иным причинам — обращается в нечто странное) пожелала иметь хоть какое-то представительство от земли, с которым можно было бы хоть как-то совещаться. Ведь само понятие думы, совета, рейхстага, синедриона etc. значительно древнее, чем представительная демократия с прописанным в Основном законе разделением властей. Оно связано с тем неотменным фактом, что советоваться — а также обретать дополнительное утверждение своим действиям и распределять ответственность — вообще в природе человеческой (и монаршей в том числе). Именно этим объясняется завидно многовековой стаж совещательных учреждений, без которых в конечном счете никакая власть не обходится.
      Но для того, чтобы совещательное собрание отвечало своему призванию, необходимо, чтобы и власть, и народ понимали и чтили обычай, лежащий в основе такого учреждения. Именно что обычай: если правомочия собрания прописаны в положительном праве, то либо (если они достаточно велики) перед нами разновидность парламентской палаты современного типа (и тогда незачем огород городить), либо (если они совсем невнятны) перед нами недолговечный Трибунат из Конституции VIII года. Общественная палата может состояться как живое учреждение, лишь покоясь на любимой В. А. Найшулем обычной норме: «Без боярской правды царь Бога прогневит». Или, говоря секулярным языком, при таком положении дел, когда никакой писаный закон не возбраняет государю класть на все палаты с прибором, но много более сильный закон народного мнения возбраняет это самым решительным образом.
      Есть ли у государя подлинная потребность сообразовываться с боярской правдой — это надо у него спросить, но кроме государевой воли необходимо, во-первых, вышеназванное народное мнение (в том, существует ли оно в сколь-нибудь артикулированном виде, есть немалые сомнения), во-вторых, нужны бояре. То есть не просто люди, по какой-то формуле кооптированные в общественную палату, — с этим-то проблем нет, — но подлинные мужи совета, с чьей правдой в самом деле необходимо считаться. Речь не о том, чтобы палата комплектовалась исключительно из героев и полубогов — когда же такое было? — но о том, чтобы это были мужи, пользующиеся несомненным уважением русской земли, а вот с этим есть большие проблемы. Бесспорно, достойные люди, способные дать совет государю, в России есть, но нету механизма народного мнения, которое могло бы признать того или иного таковым человеком. Тем более — сколь-нибудь обоснованно признать. В народном мнении наблюдается или охлажденное «все мошенники, христопродавцы, один там есть порядочный человек — прокурор, да, по правде сказать, и тот свинья», или (что едва ли не хуже) готовность признать мужем совета разве что какого-нибудь дежурного деятеля искусств. Что-нибудь вроде певца или альтиста из недавних теледебатов М. М. Фридмана с А. В. Васильевым. Когда различие между государственным мужем и паяцем, развлекающим добрых людей, для подавляющего большинства добрых людей недоходчиво, когда сама идея ранга практически утрачена, вместо боярской правды, без которой царь Бога прогневит, скорее нас ждет пир духа большой силы. [an error occurred while processing the directive]