[an error occurred while processing the directive]

ВВП и ВМН


      Эксперт №36 27.9.04
      Речи о необходимости вернуть смертную казнь раздаются регулярно после каждого особо громкого убийства. События августа-сентября страшнее самой ужасной уголовщины, так что разговоры об отмене моратория 1996 года были неизбежны. Если говорящие руководимы единственно лишь принципом «мы не врачи — мы боль», претензий к тому, сколь проработаны предложения о возврате смертной казни, быть не может. Боль на то и боль, чтобы раздавался крик, а вовсе не разумные речи. Если же говорить о сколь угодно жесткой, но рационально-целесообразной карательной политике в отношении исполнителей и организаторов террора, то криком делу не поможешь.
      Речь не о том, что исполнители и организаторы не должны умирать — должны, причем быстро, регулярно, независимо от местоположения, и помочь им в этом — необходимо. Но эти чаемые смерти не могут быть связаны с процессом правильного судоговорения, ergo и в норме насчет смертной казни нет столь острой нужды. Хорошо привезти Басаева в Москву в железной клетке, однако насущная задача более скромна — существо должно прекратить свое земное существование, а как именно — не имеет значения. Далее простая калькуляция: операция по доставке живого Басаева если и возможна, то крайне сложна и опасна; умерщвление его на месте и без лишних формальностей проще и потому является на сегодня единственным сколь-нибудь реальным вариантом. Что до иных организаторов и планировщиков, то в высшей степени сомнительно, можно ли их вообще осудить с соблюдением процессуальных норм. Субъекты они опытные, лишних следов не оставляют, а данные сыска к делу не подошьешь. Это проблема не только российская. Террора в последнюю треть века хватало, но из серьезных людей были схвачены и осуждены единицы — разве что Карлос, он же Шакал, — причем с очень большим запозданием по фазе. Запоздание объяснимо: доказывать все на процессе — значит заведомо спалить источники информации. Такое можно позволить, лишь если дело уже принадлежит истории. В ином случае палить источники может только безумец. Оттого процессов над организаторами почти не бывает — если те уходят из жизни, то другим путем.
      Тем более что правильных процессов над существами, находящимися за пределами РФ, все равно не будет. Введение ВМН ставит крест на всех попытках добиться выдачи кого бы то ни было — есть норма о невыдаче из стран, где смертной казни нету, в те, где она есть. Тем самым надо либо похищать, что очень сложно, либо делать дырку во лбу непосредственно в Лондоне или Стамбуле, для чего мораторий отменять необязательно. Власти соответствующих стран с дыркой либо смирятся, либо не смирятся, но от особенностей российского уголовного права это не будет зависеть никак. Если речь всерьез идет об отделе мокрых дел (а иначе невозможно достать тех, кто в тиши разрабатывает эффективные схемы), это означает такой выход из правового поля, который заплатками не прикроешь. Заочные (опять же и заочного суда больше нет) смертные приговоры сталинского времени за пределами СССР юридического значения не имели.
      Подвергнуться смертной казни по суду имеют шанс лишь рядовые исполнители и их непосредственные руководители — рядовые и унтеры. Офицерам и тем паче генералам такая процедура не угрожает.
      Подлинная проблема скорее в том, что, с точки зрения классиков аболиционизма, нынешняя ситуация вообще не относится к тем, когда отмена смертной казни уместна и дозволительна. В своем «Наказе» Екатерина II, отстаивая отмену смертной казни, уточняла: «Я здесь говорю: в обыкновенном общества состоянии; ибо смерть гражданина может в одном только случае быть потребна, сиречь когда он, лишен будучи вольности, имеет еще способ и силу, могущую возмутить народное спокойство. Случай сей не может нигде иметь места, кроме когда народ теряет или возвращает свою вольность или во время безначалия, когда самые беспорядки заступают место законов».
      Horrible dictu, но самым уместным временем для отмены смертной казни было царствование Л. И. Брежнева, когда народ не терял вольности (и так давно утерянной) и не возвращал ее и безначалия отнюдь не наблюдалось. В те давние времена — понятно, что здесь мы отвлекаемся и от возможности самой постановки вопроса, и от последствий отмены ВМН для всей тогдашней идеологии, — имелась возможность обеспечить действительно надежное и действительно безысходное заточение преступникам. При таком порядке вещей было полное право поставить вопрос так, что при прочих равных условиях (злодей одинаково лишен возможности далее вредить, будь он хоть в земле, хоть на особой зоне) лучше не убивать, чем убивать.
      Но последние события показали, что о безысходном заточении, являющемся единственной приемлемой альтернативой смертной казни, говорить довольно трудно. «Крепка тюрьма, да черт ей рад», но как же он должен быть рад такой совсем некрепкой тюрьме, что является проходным двором для террористов. Согласно документам, они пребывают в заточении, а фактически — в бесланской школе. Если государство не способно обеспечить безысходную изоляцию, отпадает вопрос «убивать или не убивать», ибо он имеет смысл лишь при прочих равных условиях, которых нет. Это не говоря о том, что при безначалии террористы, которым оставлена жизнь, являются вечным источником искушения для своих коллег, которые захватывают заложников и за их жизнь требуют отпустить заточенных борцов. Больше борцов в земле — меньше соблазна и меньше возможности, будучи лишенным вольности, возмущать народное спокойство.
      Разрешение дилеммы в том, что отмена смертной казни всегда сопровождается оговоркой «в мирное время» — когда государство в состоянии обеспечить эффективную альтернативу. В военное время государство никому ничего не гарантирует, будучи не в состоянии это сделать. Если для чистых уголовников, которые при всей своей отвратительности никак не посягают на массовое уничтожение людей и всей страны в целом, мораторий может быть оставлен, то сохранять его еще и для борцов за свободу — такого гуманизма ни Екатерина II, ни ее идейный вдохновитель Чезаре Беккариа не поняли бы. [an error occurred while processing the directive]