[an error occurred while processing the directive]

О чувстве времени


      Эксперт №35 20.9.04
      Критики объявленной 13 сентября программы государственного переустройства прежде всего делают упор на содержательную сторону предложенных мер — «кремлевский реваншизм», «Путин объявил о государственном перевороте» etc. Прежде чем делать столь сильный форсаж, можно было бы поинтересоваться, на протяжении какого временного отрезка эти меры предполагается реализовать. Выяснится, что переворот не переворот, реваншизм не реваншизм, но в любом случае все это будет задействовано лишь к 2007 году.
      Но тогда насущен более первичный вопрос: «Нам объявлена война или нам не объявлена война?» Потому что если объявлена и враг сжимает клещи, грозен и жесток, тогда у России очень ограниченный временной горизонт планирования — значительно меньший, чем три года. Невозможно представить себе, чтобы летом 1940 года У. Черчилль, начав речь словами «We shall never surrender», закончил ее обещанием к 1943 году упразднить Палату лордов и тогда же провести выборы в Палату общин по пропорциональному принципу. Невозможно не потому, что Черчилль — идеальный демократ и либерал, не потому, что Палата лордов очень нужна, а пропорциональный принцип, напротив, очень плох. Все эти «потому» можно сколь угодно убедительно оспаривать. Невозможно по гораздо более простой причине. До 1943 года надо было еще дожить, причем в июне 1940-го это доживание представлялось далеко не очевидным.
      Вопрос «У нас война или не война?» совершенно не риторический. Во время войны (включая, очевидно, и новый ее извод — мятежевойну) принципиально, на порядки, возрастает неопределенность самого ближайшего будущего. «На войне ситуация меняется с каждым мгновением». По этой причине решения, присущие военному времени, принимаются в условиях крайнего дефицита времени — нам бы здесь и сейчас день простоять да ночь продержаться. В условиях ожесточенной борьбы за само существование народа и государства дальнеперспективные мероприятия обессмысливаются. В условиях высочайшей неопределенности непонятно, кто воспользуется их плодами и воспользуется ли кто-нибудь вообще. Другая черта решений военного времени — отказ от такого понятия, как «цена вопроса». Рачительно экономить ресурсы хорошо и разумно, когда есть уверенность, что сэкономленное останется в твоем распоряжении. На войне же экономия может привести к тому, что победитель получит все, а экономить в пользу неприятеля — нерационально.
      Разумеется, вышесказанное применимо лишь к той острейшей фазе конфликта, когда стоит вопрос «кто кого». Как только непосредственная угроза гибели отходит, ресурс времени тут же увеличивается, а характер решений существенно меняется. Политика Черчилля между летом 1940-го и летом 1941 года — выстоять любой ценой, а о дальних перспективах и думать нечего. Уже к концу 1941-го, поняв, что Гитлер увяз на Восточном фронте всерьез и надолго, Черчилль ощутил, что теперь у него есть время, и начал строить весьма протяженные планы, в которых цена вопроса очень даже учитывалась. Имея в виду уже не простое выживание, но интересные выгоды, необходимо тщательно калькулировать издержки и прибыли. Сходным образом и у Сталина после Курской дуги страшно узкий в 1941-1942 годах временной горизонт решений и планирования вдруг чрезвычайно расширился.
      Такая симметричность в действиях Черчилля и Сталина свидетельствует: дело здесь не в том, кто демократ, а кто нет. Есть более элементарные принципы политического действия, единые для всякого правителя, будь он хоть либерал, хоть тиран. Они в том, чтобы верно чувствовать объем доступного тебе в данный момент временного ресурса и, уже исходя из этого чувства, определять глубину планирования и относиться к цене вопроса. Неверное же ощущение времени для политика чревато гибелью.
      Что ощущает сам политик, мы не знаем, но ощущения его апологетов довольно странные. Когда апологеты сообщают, что «обещана операция по удалению гнойника в виде ставленников местных мафий, каждый из которых мало того что вор, но еще и потенциальный (а то и актуальный) предатель в случае реальной войны», из этого утверждения следует, что речь идет о крайне узком временном горизонте и операция по замене губернаторов наместниками должна была быть проведена еще 13 сентября вечером. Ибо если каждый из них предатель, то терпеть это на протяжении трех лет можно лишь в случае, если Басаев согласится ничего не предпринимать до конца 2007 года. Что далеко не факт. Так из сшибки двух принципиально разных временных логик получаются только сапоги всмятку.
      Возможно, поэтому другие апологеты пытаются избегнуть сшибки. Все солидные газеты огласили слова административного анонима, признававшего, что необходимой связи между терактами и реформой нет, а просто теракты создали для реформы окно возможностей, то есть война здесь вообще ни при чем. Полбеды, если перед нами обычное впаривание (на иной взгляд, не слишком удачное) — у анонимов работа такая. Хуже, если этикетка начинает обманывать продавца.
      «Окно возможностей» — вялая калька с американского. В. И. Ленин передавал тот же смысл куда удачнее — «Вчера было рано, а завтра будет поздно». Появилось окно — это значит, что шарнир истории повернулся в нужную сторону, что сейчас все векторы складываются самым оптимальным образом. Типичный пример такого оптимума — конец 1991 года. Власть с еще не растраченным кредитом доверия, массовая вера в то, что отпуск цен — единственный выход из коллапса, и полное бессилие оппонентов, не имеющих что возразить. Можно до хрипоты спорить насчет того, как это окно возможностей было использовано, но само наличие такового не в состоянии отрицать самый рьяный противник Ельцина и Гайдара.
      Где сегодня эти квалифицирующие признаки окна, где кредит доверия, где массовая вера в предлагаемые меры и их очевидную внутреннюю связь с делом избывания террористической угрозы, где бессилие оппонентов, когда впору говорить о бессилии апологетов, — понять трудно. Но если насчет окна рассуждают искренне, это говорит о полном отсутствии понимания, куда поворачивается шарнир истории. Нет чувства времени.
      Копытить Ельцина — это сегодняшний бонтон, но стоит вспомнить, что при всех своих обидных слабостях дедушка был прирожденным политическим животным с феноменальным чутьем насчет времени, шарнира и тому подобных штук. Сегодня политических животных впору заносить в Красную книгу наряду с дальневосточным тигром. [an error occurred while processing the directive]