[an error occurred while processing the directive]

Об особенностях нынешнего безвременья


      Эксперт №26 12.7.04
      Слово, вынесенное в заголовок, возможно, чрезмерно жесткое, но иначе назвать наступившую эпоху затруднительно. Когда в обществе воцаряется апатия, когда оно теряет способность к перспективному и деятельному целеполаганию, переходя к жизненной формуле «день да ночь, сутки прочь», это значит, что на какое-то количество лет история остановила течение свое. Приостановку исторического времени (ведь оно в отличие от физического лишено размеренности и то несется вскачь, то намертво встает) и называют безвременьем.
      Хотя безвременье является ответом на дружный общественный запрос к седому времени — «Полегче, дуралей!», спустя малый период после того, как дуралей и вправду начинает ехать полегче — вплоть до полной остановки, — начинает расти недовольство испрошенным покоем — «Бывали хуже времена, но не было подлей». Наряду с прочим это выражается в нелестных сравнениях переживаемого момента с прежними эпохами, когда история также останавливалась.
      Наибольшим успехом пользуются сравнения с брежневской эпохой («застоем», как ее впоследствии поименовали). Что и понятно — последняя до Л. И. Брежнева ощутимая приостановка истории имела место при Александре III, а представления людей о его царствовании довольно туманны, тогда как брежневское правление застали в сознательном возрасте многие еще не вполне старые люди. Вообще-то при всей соблазнительности сравнения прямые схождения между эпохами Л. И. Брежнева и В. В. Путина далеко не столь очевидны.
      Слишком сильно изменилась социальная и хозяйственная ткань, все клетки в организме уже другие, другая и сама клеточная структура. Это не в том смысле, что с этой нынешней структурой нельзя сделать как можно хуже и гаже, — можно, и весьма, да оно и делается, но говорить о реальной реставрации невозможно. На место цепей крепостных люди придумали много иных, и если общество будут ковать в цепи, то уже в иные, новой фабрикации. Но сравнение с брежневскими временами потому носится в воздухе, что одно точное схождение все-таки есть. Как и четверть века назад, мы живем в атмосфере надоевшего спектакля. Не то чтобы материальная нужда была невыносима или удушающее давление государства превосходило все пределы — отечественная история знает и эпохи, много худшие в данном отношении. Но мало бывает эпох, отличающихся столь устойчивым консенсусом взаимного цинизма в отношениях власти и подданных. «Они делают вид, что..., а мы делаем вид, что...» — вот истинная формула застоя. Все формы публичного поведения что власти, что подданных по определению девальвированы и ничего не значат, а значение имеют лишь «невесомые, интегральные ходы».
      Если сегодня, пыль веков от хартий отряхнув, перечитать правдивые сказания Л. И. Брежнева, собранные в многотомнике «Ленинским курсом», непредвзятый читатель будет вынужден признать, что в общей куче имеются и вполне себе жемчужные зерна, и глубоко здравые суждения, — но это сегодня и глазами историка. С точки же зрения современника, никаких мыслей там не было, а была одна серая месса, ритуал, предписывающий слушать исходящие от генсека акустические колебания, периодически прерывая их бурными, продолжительными аплодисментами. Не менее содержательные — с точки зрения историка, естественно, — плоды творчества кремлевской администрации, оглашаемые в форме посланий, святочных прямых линий с трудящимися etc., в смысле коммуникации между властью и обществом имеют ту же ценность, что и «Ленинским курсом», то есть никакую. Когда отчуждение превосходит пороговую величину и вступает в силу неумолимое «они делают вид..., а мы делаем вид...», не поможет и спич, написанный семьюдесятью толковниками.
      Для насаждения рабского правосознания, лишенного каких-либо признаков внутреннего морального долга перед страной и государством и базирующегося единственно на страхе перед наездом со стороны прокуратуры (налоговой, райкома etc.), сделано очень много, и тут приближение к брежневским временам очевидно.
      Но есть и принципиальное отличие — отсутствие железного занавеса. Граница, пребывавшая на замке вплоть до конца 80-х годов, была призвана ограждать граждан от тлетворного влияния Запада, в реальности же она это влияние неимоверно усиливала, создавая образ блаженного края, иже несть ни печали, ни воздыхания, но золотые груши на вербе. Охлажденный цинизм в отношении родного СССР дополнялся прекраснодушным идеализмом в отношении запретного Запада, что способствовало безоглядности последующих преобразований. Они базировались на безусловной вере в то, что Европа нам поможет, то есть свобода нас встретит радостно у входа и братья меч нам отдадут. Если обязательно и бескорыстно поможет, нет нужды ни в осторожности, ни в продумывании шагов: ведь страховочная сетка гарантирована, так что главное — вытурить «их», а там зеленая сама пойдет. Когда упование насчет того, что братья меч нам отдадут, разъяснилось в том смысле, что дадут, догонят и еще дадут, уязвленный идеализм на какое-то время качнулся в родную сторону. На рубеже веков острое недоверие к Западу сопровождалось вспышкой доверия к своей власти — на чем и возрос «феномен Путина». Но этот отчаянный кредит был использован известно каким образом, выродившись в тупое рейтингобесие, и сегодняшнее безвременье уникально (для России, во всяком случае) свой равноохлажденностью. Что рейтингоносная родная власть, что светлый Запад — это в равной степени «они», которые делают вид, мы тоже делаем вид, а верить что тем, что другим нельзя ни на копейку.
      Пессимист скажет, что такая усталая равноохлажденность чревата либо бесконечным безвременьем, то есть тихим умиранием, либо внезапными вспышками совсем уже иррационального характера. С точки зрения оптимиста, есть шанс претворить нынешнее состояние умов в холодную трезвость (всегда бывавшую у нас в дефиците): «Не надейтесь на князей, сыны человеческие» — и тогда выход из очередного безвременья будет более твердым и осмысленным. Взрослым, наконец-то взрослым. [an error occurred while processing the directive]