[an error occurred while processing the directive]

Либералы в мечтах о колбасе по 2.20


      Эксперт №22 15.6.04
      Случившийся на НТВ соблазн с увольнением ведущего программы «Намедни» Л. Г. Парфенова породил массу комментариев, где через слово писалось «информация» и «корпорация». В силу многозначности данных понятий их обильное употребление привело не столько к прояснению, сколько к запутыванию проблемы. Л. Г. Парфенов не уставал повторять: «Чего стоит внутрикорпоративная этика, то есть лояльность начальнику, по сравнению с «внешнекорпоративной» этикой — лояльностью публике. Ведь главная задача любой телекорпорации — давать информацию зрителю. Надо понимать, что у информации есть собственная ценность».
      Возразить было бы нечего, если бы не мелкий нюанс. В обыденном употреблении (предполагаемом по умолчанию) данное слово означает не просто информацию, то есть некоторую битовую цепочку, но информацию к размышлению, своего рода меморандум, ознакомиться с которым необходимо, чтобы не стать «глупенькой жертвой обмана» (© В. И. Ленин). Информация — не всякое сообщение, но глубоко насущное, способствующее пониманию закономерностей природы и общественной жизни, и какая-нибудь «Экспресс-газета», безусловно несущая информацию в формальном смысле этого слова, не является носителем информации к размышлению. «А знаете ли вы, что у алжирского дея под самым носом шишка?» — информация, но не та, сообщение которой читателю (зрителю etc.) является безусловным долгом всякой медийной корпорации, поскольку она без ущерба для аудитории может быть заменена на не менее интересные подробности из жизни Ксении Собчак, сельских антропофагов или нидерландских любителей конопли.
      Такая тонкость двоякого словоупотребления означает, что само по себе производство битовых цепочек еще не дает особых прав и привилегий (в части той же корпоративной дисциплины, например). Чтобы успешно домогаться особых прав, необходимо доказать, что речь идет именно о производстве информации к размышлению, без которой человек будет слеп и беспомощен, — причем бремя доказательства логичнее возложить на домогающегося. В противном случае число обладателей иммунитета расширится почти беспредельно.
      Но в том и особенность полемики вокруг соблазна на НТВ, что бременем доказательства никто не хочет себя отягощать, и обширные требования насчет неприкосновенного журналистского статуса высказываются не как сформулированные ad hoc (что применительно к Л. Г. Парфенову как солнцу нашего телеящика было бы даже и логично или по крайней мере понятно), но как универсальные. Всякий журналист a priori объявляется носителем важнейшей общественной функции, для исполнения которой необходимы неприкосновенность и несменяемость. Что-то вроде судьи и депутата в одном флаконе. Делай апологеты Л. Г. Парфенова одну важную оговорку, заключающуюся в том, что, поскольку владельцем НТВ является «Газпром», где владельцем контрольного пакета является государство, то говорить о чисто корпоративном конфликте было бы неточно — все можно было бы свести к непростым отношениям Мольера с Людовиком XIV, и возражать было бы трудно. Но этой напрашивающейся оговорки делать упорно не хотят, и требования насчет несменяемости того, кто дает информацию, предъявляются применительно к любой ситуации. Сколь можно понять, и к такой, когда инвестор Карпов заводит Частное ТВ (ЧТВ) и менеджер ЧТВ Сидоров вступает в конфликт с подчиненным ему журналистом Череповцовым. Согласно общей логике конструкции, уволить Череповцова невозможно даже и в этом химически чистом случае.
      Требования особого статуса для журналиста ipso facto переводят все возможные конфликты такого рода из частно-правовой в публично-правовую сферу. Не будем уже говорить, что тут политический либерализм оказывается перпендикулярен либерализму экономическому, предполагающему примат именно частного права. Возможно, речь идет о либерализме в американском смысле, то есть о чем-то чрезвычайно розовом и с очень большим государством.
      Вопрос в том, кто будет гарантировать особенный статус журналиста. Нормы-то можно придумывать какие угодно, однако норма без санкции мертва есть. Возможны два варианта. Во-первых, особый статус может гарантировать государство, включив журналистов в особый номенклатурный список должностей, предполагающих особый, крайне затрудненный порядок увольнения. Обыкновенно, правда, это предполагает и особый порядок назначения, и особый контроль за носителем номенклатурной должности. Конечно, ради свободы слова можно и полностью вверить себя в руки государства, а оно ляжет костьми, лишь бы защитить журналистский иммунитет. Во-вторых, не доверяя это дело государству, для борьбы с вертикальными корпорациями (когда говорят о корпоративной этике, именно их имеют в виду) можно создать горизонтальную цеховую корпорацию, без санкции которой никого уволить невозможно. Но работодатель тоже себе на уме и постарается не брать неувольняемых работников, и следующим шагом явится практика «закрытых цехов», когда не члена профсоюза (resp.: Союза журналистов) нельзя брать на работу. Сегодня есть хотя бы то утешение, что можно менять корпорации, — не сложилось с проктологом, уйду к биологу, а вот когда будет единая горизонтальная — тогда и настанет полная свобода.
      Принято хулить простых людей — в особенности старшего возраста — за то, что им совсем чужды идеалы свободы и они мечтают не о ней, а о колбасе по 2.20. Но пенсионеры, во-первых, по преимуществу люди простые и некнижные, во-вторых, болезненные последствия свободы их больше всех затрагивали и затрагивают — отсюда и ностальгия насчет 2.20 и 3.62. Между тем казус Парфенова показывает, что, как только самые ультразападные интеллектуалы почувствуют себя затронутыми, весь либеральный флер тут же спадает и социалистические требования насчет колбасы по 2.20 прут с такой силой, что и зюгановский избиратель с почтением снимает шляпу. [an error occurred while processing the directive]