[an error occurred while processing the directive]

На дальнем пограничье


      Эксперт №16 26.4.04
      Интернационалистскому (а также ультралиберальному) взгляду на полную условность всяких межгосударственных границ противостоит воззрение, согласно которому границы объективно существуют. Хорошо это или плохо — другой вопрос, но линия границы видна не только на карте — там ее по принципу «бумага все стерпит» могли начертать безответственные политики, — но и на непосредственно наблюдаемом культурном ландшафте. Можно сколько угодно спорить о том, является государственная независимость Украины фантомом или неизбежностью, однако объективная граница между Россией и Украиной существовала еще в те былинные советские времена, когда о независимой Украине всерьез не думали даже самые крайние самостийники. Достаточно было взгляда из окна поезда или автомобиля, чтобы отличить одну землю от другой по характеру построек, типу хозяйственного ландшафта, ряду прочих примет материальной культуры. В зрительном отношении русско-украинская граница ничуть не менее объективна, чем германо-бельгийская.
      Другое дело, что объективные сегодня культурно-ландшафтные границы изначально являются результатом исторического произвола, однако по прошествии времени некогда отмеченные границы и рубежи начинают жить самостоятельной жизнью и не хотят стираться даже и с упразднением породивших их исторических причин. Классический пример — бывшая внутригерманская граница. Она давно исчезла с карты, пропали — как будто их не было никогда — погранукрепления, но сказать, что границы больше нет, было бы сильно преждевременно.
      В прежние времена мне дважды доводилось иметь дело с внутригерманским разделением — и оба раза при полукомических обстоятельствах. Впервые границу с Германией я пересекал с запада в 1965 году, будучи малым дитятей и притом наслышанным от родных газет о западногерманских милитаристах и боннских реваншистах, отчего при приближении к голландско-германской пограничной станции Эммерих ожидал увидеть эсэсовцев в рогатых касках. Я был жестоко обманут — вместо искомых эсэсовцев явились два налитых пивом бундесбюргера в мешковатых мундирах, равнодушно шлепнули по паспорту и ушли. Разочарование было компенсировано лишь при пограничном контроле на станции Фридрихштрассе, где и проверка была бдительна донельзя, и на перроне стояли красивые солдаты ГДР с автоматами. Рогатых касок, правда, не было, но в остальном — что твои эсэсманы; и неокрепший детский ум окончательно запутался в вопросе, где реваншисты и где милитаристы.
      Шли года, как плыла вода, и уже когда границы пали, в декабре 1991-го я опять оказался в Берлине. Кто еще помнит, чем была страшная, темная и голодная Москва в том декабре, до начала грабительских реформ, может понять и ошеломляющий контраст с гуляющим и жирующим б. Западным Берлином, то есть окрестностями вокзала Zoo, откуда предстояло ехать дальше. Коротая время до поезда, я еще съездил в б. демократический Берлин — на Александрплатц и ту же Фридрихштрассе, после чего опять почувствовал себя вернувшимся назад. Жирования и в помине не было и, хоть и не как в Москве, но тоже темно и уныло. Окончательно я перестал ориентироваться в эпохе и в пространстве ночью, когда поезд, идущий во Франкфурт-на Майне, остановился на каком-то полустанке б. ГДР. За окном была чушь, глушь и дичь, свойственная лишь родному пристанционному захолустью, — совершеннейший Ржев-II, куда я вдруг попал, немного отъехав от залитого светом Курфюрстендамма, и от таких быстрых перемен впору было возопить классическое: «Что за шутки? // Еду я вторые сутки, // А приехал я назад, // А приехал в Ленинград!»
      Однако и с тех пор прошло более двенадцати лет, в течение которых в бывшую ГДР качались немеренные миллиарды, и логично было бы предположить, что теперь-то граница поросла быльем в смысле не только военно-политическом, но и ландшафтном. Не тут-то было.
      Хотя на границе между Баварией и Тюрингией и отсутствовала историческая надпись с checkpoint Charlie — «You are leaving the american sector», особенной надобности в ней не было, потому что из окна и так было видно, что въезжаешь в какой-то другой сектор. Эти бедные селенья, эта скудная природа, край родной долготерпенья, первое на немецкой земле государство рабочих и крестьян. Влитые в край триллионы марок, несомненно, произвели действие, но совсем не кардинальное. Культурный ландшафт, дома, автомобили — все было очевидно скуднее, и уж совсем скудное впечатление производила придорожная промышленность. В лучшем случае — заводы и фабрики с транспарантом «Zu Verkauf» («Продается»), в худшем — огромная мертвая промзона Лейпцига. Про Берлин, так толком и не сросшийся после падения Стены (хотя сращивание уже обернулось для города долгом в 47 млрд евро — по 13 тысяч на берлинскую душу), что и говорить.
      Все это никак не для очернения, а равно и никак не для оправдания нашего быта оглядкой на трудности быта немецкого. Хотя переходный период в бывшей ГДР, происходивший в неизмеримо более благоприятных условиях, при несравнимой инвестиционной закачке своими неоднозначными результатами мог бы склонить критиков отечественного реформаторства и к большей взвешенности. Все это к другому. При надлежащем настрое души не составляет ни малейшей проблемы подобрать факты, цифры и красочные примеры, говорящие о сильной деградации восточных земель, — после чего ностальгически воспеть Ульбрихта с Хонеккером и святую Берлинскую стену. Ведь немалая часть нашей общественности подобным пением только и занимается. Дело, похоже, не только и даже не столько в безобразиях реформаторства, сколько в готовности или неготовности молиться на Berliner Mauer (Берлинскую стену) и сродные с ней сооружения и учреждения. Восточные немцы, несмотря ни на что, все-таки не готовы, и не позаимствовать ли у них характера выдержанного, нордического. [an error occurred while processing the directive]