[an error occurred while processing the directive]

Мартышка и очки


      Известия № 15.4.04
      Три обвинительных вердикта, кряду вынесенные присяжными — осуждение убийц С.Н. Юшенкова, осуждение террористки Мужахоевой и осуждение военного аналитика Сутягина, — вызвали волну либерального гнева. Вместо того чтобы оправдать «надежды на возрождение системы подлинно цивилизованного правосудия», обвинительные вердикты показали: «механическое воспроизведение института присяжных отнюдь не гарантирует ни торжества закона, ни царства справедливости, ни совершенства процедуры».
      С тем что механическое воспроизведение чего бы то ни было никак не гарантирует заведомого благостного результата, трудно не согласиться. Пятнадцать лет назад мы ожидали от рынка и демократии великие и богатые милости, а получили много всего разного, в том числе и весьма далекого от чаемого царства справедливости. Просто с широким введением суда присяжных вышла задержка, поэтому и разочарование столь свежо. С демократией задержек было меньше, потому еще в 1993 г., сразу после принесших немалые сюрпризы выборов первой Думы, мы услышали: «Россия, ты одурела!» Как только суды присяжных заработали, Россия тут же одурела опять.
      Кто на самом деле сильнее одурел, сказать трудно. На иной взгляд, одурели адвокаты, побуждавшие своих клиентов требовать суда присяжных — при том, что по характеру обвинений подсудимым было бы гораздо лучше, если бы их дела слушались по старой манере. То что присяжные могут проявлять и житейский здравый смысл, и разумное снисхождение — «Сами-де не святые», — это чистая правда, тонкость лишь в том, что случается это преимущественно в бытовых делах, когда заседатели проецируют коллизию на себя. «И я мог бы стать жертвой милицейского оговора», «и я мог бы по глупости или по страсти наделать делов» etc. — и с этим бытовым смыслом они часто бывают куда снисходительнее, чем профессиональные судьи. Но представить себя на месте предполагаемого шпиона, живой бомбы или мокрушника на лондонской службе рядовому человеку гораздо труднее — здравомысленная проекция здесь плохо работает. В случае дел с политической окраской велика вероятность того, что присяжные будут руководствоваться господствующими в обществе настроениями. Эти настроения для подсудимых были неблагоприятны, и долг адвоката был в том, чтобы понять это самому и разъяснить клиенту.
      При этом либеральные сторонники суда присяжных, похоже, и сами для себя толком не определились в части того, к какому идеалу они хотели бы приблизиться: то ли к русскому суду 1864-1916 гг., то ли к англосаксонским образцам. С отечественной традицией есть та сложность, что слушание политических дел с участием присяжных как началось с делом Веры Засулич, так тут же и закончилось, а из опыта судопроизводства по бытовым делам невозможно строить прогнозы насчет поведения в делах политических. Если же говорить о традиции англосаксонской, то здесь очарование имени могло помешать проникновению в фактическую историю англосаксонского правосудия, которое отнюдь не всегда отличалось мягкостью, а снисходительность у англичан и американцев — в отличие от русских — совсем не была главенствующим качеством присяжных. Стандартный сюжет художественных произведений о суде присяжных — «Двенадцать разгневанных мужчин» etc. — строится как раз на том, что по всем признакам безвинный подсудимый обречен, и лишь чудесное духовное усилие присяжных, сумевших после трудной борьбы возвыситься над мнимой очевидностью и устойчивыми предрассудками, спасает его от роковой судебной ошибки. При таком подчеркивании чудесной составляющей верного приговора позволительно предположить, что нечудесных исходов тоже хватало — ведь чудо по определению редкостно. От русских же разгневанных мужчин чуда требуют сразу, и притом в ста случаях из ста. Очевидно, предполагается, что англосаксонская традиция — это лишь идеальные литературные образцы, а процессы типа дела Сакко и Ванцетти, где присяжные вопреки всякой очевидности отправили неприятных им итальянцев на электрический стул, — этого как бы никогда и не было.
      Нежелание признать, что суд присяжных является всего лишь несовершенным человеческим установлением — иногда для нас приятным, а иногда и не очень, — побуждает к поискам крайнего. Им оказывается то ли вся Россия целиком («К какой еще лютой злобе несется страна наша, выдвинувшая таких присяжных?» — Е.Г. Боннэр из Бостона), то ли «давление со стороны государства», то ли что еще. От неумения признать сущностную ограниченность общественных институтов — хотя и в принципе довольно полезных — начинаются суровые попреки на тему басни дедушки Крылова «Мартышка и очки». [an error occurred while processing the directive]