[an error occurred while processing the directive]

Среда продолжает заедать. — Великий инквизитор и великий ректор. — Русское тайноверие. — Эволюция красной профессуры. — «Нет, сказали мы фашистам, не потерпит наш народ...» — Глубочайший демократизм Зюганова.


      Известия №185 6.10.01
      Когда вечером 11 сентября мыслители социалистической направленности поспешили объяснить случившееся универсальным «среда заела» — и то сказать: может ли быть что-нибудь более напрашивающееся и естественное, чем уязвившись социальным неравенством, захватывать «Боинг» с пассажирами и таранить им небоскреб? — мыслители даже и не подозревали, какой мощный импульс они дают развитию социалистической мысли в самых различных сферах, даже и весьма далеких от проблем международного терроризма. Видный ученый социалистической направленности, развивавший свои учения под эгидой сперва КПРФ, а затем движения «Отечество», московское отделение которого он ныне возглавляет, ректор МГУ В. А. Садовничий строго и назидательно указал: «До тех пор, пока страна не задумается, кого, чему и как она учит, организовывать показательные судилища над взяточниками от университетов — безнравственно и неумно. Требовать от профессора, живущего на 50 долларов месяц, высоконравственной принципиальности — кощунство». С В. А. Садовничим трудно не согласиться. Если возможно находить разные объясняющие обстоятельства для существ, занимающихся массовым человекоубийством, странно было бы не изыскать подобные обстоятельства для университетских профессоров, занимающихся всего лишь банальным взяточничеством. Получать от абитуриентов рекомендательные письма за подписью князя Хованского — это же не «Боинги» угонять, тут всепонимающее снисхождение тем более необходимо. Один из героев Ф. М. Достоевского, развивая мысли некоего могучего и сильного духа, так и говорит: «Накорми, а потом и спрашивай с них добродетели», и почему великому инквизитору можно, а великому ректору нельзя?
      Вероятно, потому, что, развивая свои глубоко прогрессивные идеи, инквизитор, в отличие от ректора, не допускал фрейдовских проговорок, а ректор в этом отношении более простодушен. Ожидать, что преподаватель, живущий на столь скромный оклад, ни за что не оскоромится приношениями, было бы действительно недальновидно. Но кощунством принято именовать совсем другое — надругательство над священными предметами. Можно допустить, что для ректора Садовничего деликатная тема даров и приношений священна и прикосновение к ней государства с его грубым Уголовным кодексом он вполне искренно воспринимает как неслыханное кощунство, но если такова его тайная вера, лучше было бы и дальше исповедовать ее эзотерическим образом, не смущая непосвященных. Вероятно, именно с такими представлениями ректора о священном связано и то обстоятельство, что гипотетический суд над взяточниками он именует судилищем, посредством суффиксации подчеркивая его глубоко неправедный характер.
      Смелый вероисповедный порыв главы московского «Отечества» принципиально важен. До сих пор, хотя взяточничество было глубоко укорененным занятием, взяткобратели смиренно исповедовали принцип «брать можно — попадаться нельзя», он же «тебя посодют, а ты не воруй». Садовничий первым открыто и мужественно возвысил голос против общественного лицемерия, возгласив: «Брать можно — попадаться тоже можно».
      Интересен тут, конечно, вопрос о причинах такого мужества, ибо принцип невозбраняемого взяточничества все же не записан открыто ни в старинной студенческой песне «Gaudeamus igitur», ни в программных документах КПРФ и «Отечества», да и к показательным процессам над профессорами никто особенно не призывал — Садовничий сам заговорил об этом первый. Здесь, вероятно, существенно слово «показательный». Уголовное дело рядового сотрудника экзаменационной комиссии непрестижного ВУЗа, старшего преподавателя Пупкина, не сумевшего скрыть получение барашка в бумажке, на показательный процесс вряд ли бы тянуло. Тут нужны фигуры знаковые: лучше университет, лучше столичный, лучше профессор, а ректор еще лучше. Возможно, у Садовничего на этой почве возникла иррациональная фобия, усугубленная имевшими место в 1998 году проверками МГУ Счетной палатой, по итогам которой потрясенные аудиторы восклицали: «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух». Со страхами, конечно, ничего не поделаешь — на то они иррациональные, но аргументы, заготовляемые против мнимой опасности, порожденной иррациональным страхом, должны все-таки быть рациональными. Между тем все доводы насчет бедных профессоров, живущих на 50 долларов в месяц, вряд ли могут быть рационально применены к Садовничему, живущему в Барвихе и ездящему на «Мерседесе — 600», что предполагает уровень доходов, несколько больший, чем 50 у. е., и, следственно, требовать от самого ректора высоконравственной принципиальности не столь уж кощунственно. И уж совсем не кощунственно было бы развить рекомендации ректора и задуматься не только над тем, кого, чему и как учат, но и над тем, кто чему учит. Мало того, что МГУ под началом Садовничего превратился в самовоспроизводящийся заповедник красной профессуры, и таковое состояние главного университета страны еще стократно аукнется умственной нищетой будущей русской элиты. Но красная профессура былых времен, отравляя умственное состояние общества, все же чтила Устав КПСС хотя бы до той степени, чтобы не возглашать публично: «Брали, берем и будем брать», а новый штамм красной профессуры не желает платить даже и эту последнюю дань порока добродетели.
      Впрочем, лучший друг ученых социалистической направленности, лидер КПРФ Г. А. Зюганов, поощряя ученых, не столь склонен поощрять излишнюю ученость, видя в ней одно пустое педантство. Особо скептическое отношение у лидера КПРФ вызывает лингвистическое педантство В. В. Путина, побудившее президента РФ держать речь перед бундестагом по-немецки. Г. А. Зюганов, сам в совершенстве владеющий всеми европейскими языками и множеством восточных, тем не менее при беседах с иностранцами тщательно скрывает это умение, чтобы не повредить русской национальной чести и к тому же призывает В. В. Путина — «Не помню прецедентов в истории дипломатии, чтобы глава государства произносил официальную речь не на родном языке». Вообще-то императоры династии Романовых вполне официально общались с венценосными братьями по-немецки, а с иностранными послами по-французски. Вероятно, Зюганов, как истинный демократ, не считает, что российские автократоры заслуживали почетного звания главы государства. [an error occurred while processing the directive]