[an error occurred while processing the directive]

Солдат и палач


      Известия №123 12.7.01
      Отчетливое выступление В. В. Путина против смертной казни значимо не только в бюрократическом отношении — хотя теперь вполне можно ожидать, что количество высших чинов, ратующих за казни, вдруг резко уменьшится. Ведь главным мотивом, двигавшим чинами, была не любовь к правоохранению и даже не свирепство, но всего лишь стремление выслужиться. Поняв, что выслуживались не в ту сторону, он тут же сделаются гуманистами и филантропами и вслед за президентом РФ начнут рассуждать исключительно в духе Чезаре Беккариа и «Наказа» Екатерины II. В чем дай им Бог здоровья.
      Выступление президента, построенное на противопоставлении чувств частного человека («кажется, что своими бы руками задушил») и соображений государственных, базирующихся на отвержении эмоций, это не только грамотное использование ораторского приема, именуемого captatio benevolentiae, «домогательство благосклонности» — «Я всецело разделяю ваши чувства, но задумайтесь вот о чем etc.». Это еще и парадоксальное опровержение расхожего мнения, что непосредственное душевное чувство всегда выше и человечнее, чем raison d'etat. В случае со смертной казнью холодная государственная логика, напротив, неизмеримо человечнее личного мстительного порыва. И этот парадокс не всякому дано вместить.
      Но исповеданием своих аболиционистских убеждений президент РФ сильно поколебал еще одно расхожее представление — что отношение к смертной казни есть не результат личного нравственного и умственного выбора, но всего лишь частный элемент общей системы бинарных противопоставлений, некоторого обязательного пакета. То есть если человек государственник, если он чтит родину, веру, историю — значит он спит и видит, как бы украсить всю родную страну эшафотами. Если же он противник данного института — значит он розовый контркультурный общечеловек, пацифист, бандитолюб и государствоненавистник. Назвался груздем — полезай в кузов. Президента РФ обвиняли в чем угодно, но только не в розовой общечеловечности, и со своим аболиционизмом он выламывается из навязанной схемы. Сторонники же схемы, предлагающие всем полезать в соответствующий кузов, находятся как среди озверелых государственников, так и среди озверелых общечеловеков, причем в центральном пункте своих убеждений они полностью сходятся. Этот пункт — искреннее неразличение разных видов государственного насилия, искреннее непонимание разницы между солдатом и палачом. «На войне же убивают, так что же в судах и тюрьмах из себя девочку строить», — говорят одни. «Солдат на войне — такой же убийца и мерзавец, что и палач в застенке, война — та же казнь, и чего из себя девочку строить», — вторят другие.
      Между тем выломаться из навязываемой ложной альтернативы — «или государственное зверство или упразднение государства, а третьего не дано» — вполне даже возможно. Для начала стоит хотя бы доверять собственным чувствам, на что указывал В. С. Соловьев, предлагавший рассмотреть два фантастических случая. Первый — диалог. «Скажите, кто этот почтенный господин, с которым Вы сейчас беседовали? — О, это местный палач, один из самых уважаемых людей нашего города». Второй — уличная встреча. При виде боевого ветерана, увешанного медалями, человек понимает, что перед ним палач и убийца, и в ужасе убегает. Фантастичность в том, что можно сколько угодно теоретизировать насчет тождества солдата и палача — и тот-де, и другой убивают от имени государства — но невозможно избежать непреодолимого инстинктивного отвращения в первом случае и, напротив, испытать его — во втором. А невозможно, ибо палач действительно только то и делает, что в полной для себя безопасности убивает — и ничего более, тогда как солдат в основном умирает. Солдату противостоит вооруженный неприятель, и убить его в открытом бою (с неясным исходом) это чаще всего единственный способ обезвредить врага и тем самым спасти и себя, и родину. Палачу предстоит неприятель обезоруженный, уже лишенный возможности вредить, и от того, будет ли он убит или останется жить в тюрьме, не зависит ни судьба родины, ни жизнь палача. Именно поэтому солдатский долг свят, а палаческая профессия презираема. Именно поэтому государство не может обойтись без солдат, готовых умереть за нас, но вполне может обойтись без палачей, готовых лишать жизни уже обезвреженного врага. Нормальное государственничество в том и состоит, чтобы внятно различать необходимое, а порой и прямо святое — не побоимся этого слова — государственное насилие и насилие, необходимым отнюдь не являющееся и направленное лишь на удовлетворение очень не святых и очень не возвышенных инстинктов. [an error occurred while processing the directive]