[an error occurred while processing the directive]

Репатриация гражданина Минина. — Лужков-копиист. — Поросята и цезари. — Успехи и неудачи монументальной пропаганды. — Непримиримый советник. — Малодушные коммунисты. — Чудесное спасение Зюганова.


      Известия №110 23.6.01
      Новый замысел Ю. М. Лужкова, решившего сделать красочный подарок нижегородцам, вызвал много споров. Нижегородский староста гражданин Лебедев, узнав, что глава правительства г. Москвы хочет подарить ему копию памятника гражданину Минину и князю Пожарскому работы И. П. Мартоса, вместо того, чтобы явить в своем лице благодарную Россию, напротив, впал в фанаберию и отвечал, что согласен лишь на подлинник и готов выкупить его по сходной цене. Вместо красочного подарка вышел сварливый спор двух коммунальных философов об изящном. Указания на то, что копирование уникальных памятников культуры есть дело странное и противоестественное, не совсем справедливы. Мало того, что Ю. М. Лужков, как архитектор-копиист, украсил столицу весьма большим числом красочных копий, изображающих памятники древности, как утраченные (ХХС, Казанский собор), так и благоприобретенные, т. е. сроду в Москве не стоявшие (Стеночка Плача). Если в древней столице еще нет Notre-Dame de Moscou, точно изображающей свой парижский прототип, то разве что по недостаточному благоволению Ю. М. Лужкова к римско-католической вере. Но справедливость требует отметить, что подобный подход к украшению городов наблюдается и в Западной Европе. На флорентийском Новом Рынке искусный ваятель Пьетро Такка изобразил мощного лесного кабана, которого местные граждане почему-то называют поросенком (il porcellino), и таковой же порчеллино стоит на мюнхенской Карлсштрассе у входа в Баварский музей охоты и рыболовства. Какой-то тосканский руководитель предвосхитил щедрого Ю. М. Лужкова, и результат получился превосходный. Для Мюнхена кабан — живность вполне национальная (см. выражение «баварский хряк»), тогда как Флоренция ассоциируется не столько с хряками, сколько с существами более нежными и воздушными — навроде боттичеллиевской Венеры. Поэтому порчеллино так прижился в Мюнхене, что сразу и не разберешь, где же его исконная родина. Гражданин Минин и князь Пожарский точно так же могли бы прижиться в Нижнем, на своей исторической родине, на чем и был основан замысел нашего хозяйственно крепкого Медичи.
      Конечно, можно возразить, что негоже равнять гражданина и князя с поросятами, хотя бы и высокохудожественными. Однако здесь можно опять сослаться на итальянский опыт монументальной пропаганды. В 1932 г., к десятилетию обновления фасций дуче Бенито Муссолини украсил улицы лучших городов Италии копиями античных статуй Цезаря и Октавиана. Желание Ю. М. Лужкова повторить опыт дуче, заменив римских героев на отечественных, вполне похвально, следует лишь учесть частные недостатки итальянского опыта. Если в Риме, в виду античных развалин Божественный Юлий и Божественный Август смотрятся очень даже по-июльски и августовски, т. е. весьма импозантно, то в Неаполе, по беспечности тамошнего народа и администрации, монументальная пропаганда работает хуже. От близости моря нечищенные с муссолиниевских времен принцепсы приобрели ярко-купоросную окраску и, будучи по неаполитанскому обычаю окружены бездомными лаццарони и собачками, смотрятся как-то сиротливо и с недостаточной силой олицетворяют величие римской идеи. В ходе дальнейшей торговли с гражданином Лебедевым князю Лужкову следует в качестве непременного условия указать, чтобы подаренные им статуи регулярно чистили и обязательно отгоняли от них нижегородских лаццарони — только тогда величие третьеримской идеи будет явлено в полной мере.
      Величие мощной государственной идеи вообще обладает чарующим действием. На днях оно зачаровало даже советника президента РФ по экономике А. Н. Илларионова, который до сих пор считался отъявленным ультралибералом, выступающим против любых форм государственного участия в хозяйственной жизни — мирой рынок и экономическая свобода все сами расставят по своим местам. Теперь же советник сообщил, что в действительности он — непримиримый защитник государственных интересов. Тут, конечно, известный парадокс. Илларионовские дяения последнего полугода, как-то: торпедирование переговоров М. М. Касьянова с западными кредиторами путем публичной выдачи им запасных позиций российской стороны, требования всемерно сократить золотовалютные резервы ЦБ (в связи с темой резервов глава ЦБ В. В. Геращенко туманно рассуждал о каких-то неведомых «идиотах из Петербурга»), а также переданная через газету «Нью-Йорк Таймс» рекомендация иностранным инвесторам воздерживаться от каких бы то ни было вложений в Россию — не всеми рассматривались, как убедительный образец непримиримого радения о государственных интересах России. Но неделю назад, после совещания у президента РФ на электрические темы с А. Н. Илларионовым случилось духовное преображение, и он, познав всю тщету ультралиберализма, бросился непримиримо отстаивать государственные интересы. Как всякий неофит, советник немедленно «сжег все, чему поклонялся, поклонился всему, что сжигал» и в видах поклонения немедленно записался на прием к председателю Думы Г. Н. Селезневу, где призвал спикера вместе с коммунистами, которые издавна были непримиримыми борцами за государственные интересы, совместно поучаствовать в борьбе против проекта реструктуризации РАО «ЕЭС», проталкиваемого А. Б. Чубайсом. Сперва коммунисты проявили осторожность. Не то, чтобы они были совершенно чужды традиции чубайсоборчества, однако причисление тайного советника к сонму чубайсоборцев вызвало у них двойственные чувства. Сказалось то ли недоверие, вызванное былым ультралиберализмом еще не преображенного А. Н. Илларионова, то ли взгляд на горестную судьбу сперва В. С. Черномырдина, а теперь В. В. Путина, имевших счастье работать с видным экономистом — советник все время скандалит, а избавиться от него совершенно невозможно. Коммунисты так и пребывали бы в малодушии, но делу помог сам А. Б. Чубайс. Г. А. Зюганов, приехав в Нижний Новгород и направляясь в отведенные ему номера в гостинице «Волжский откос», обнаружил, что в номерах нет света — отключилась подстанция. Негодующий Г. А. Зюганов устремился к высотам волжского откоса; все боялись, что, доведенный до крайности злодействами А. Б. Чубайса, лидер КПРФ, подобно Катерине из драмы «Гроза», побежал бросаться с откоса в Волгу. Наутро выяснилось, что Зюганов пошел не топиться, а купаться. Лидер, освеженный купанием, гневно заклеймил РАО «ЕЭС» — и после казуса с подстанцией священный союз либерала и патриота обеспечен. [an error occurred while processing the directive]