[an error occurred while processing the directive]

Готовящееся покушение на Черномырдина. — Ответный удар Рогозина. — Негодные средства для покушения. — Где Буш прошел, там спецслужбам делать нечего. — Правила подачи клубнички к столу. — Женевская tristia post coitu.


      Известия №87 19.5.01
      Великое посольство во главе с В. С. Черномырдиным еще не успело доехать до Киева — матери городов русских, а враги славянства уже принялись строить козни против чрезвычайного и полномочного. Как сообщил председатель думского комитета по международным делам Д. О. Рогозин, он получил от заслуживающего доверия агента информацию о том, что западные спецслужбы, «пытаясь подорвать значение решения» о назначении Черномырдина российским послом в Киеве, «уже к концу этой недели вбросят как через СМИ, так и через своих агентов влияния информацию, компрометирующую характер Черномырдина».
      Внедренный в один из европейских парламентов агент Рогозина, безусловно, заслуживает доверия, однако при переводе агентурного донесения могла возникнуть ошибка. Понятно, до какой степени коварны могут быть западные спецслужбы, а равно и охочие до сверхприбылей «нефтяные, газовые «бароны» в России и на Украине» (хотя и странно исключать самого посла из числа баронов — ужели Виктор Степанович всего лишь простой рыцарь?), но трудно представить, какая информация могла бы скомпрометировать характер Черномырдина. Характер Виктора Степановича известен всем — выдержанный, нордический, в то же время искренний и радушный и при этом не без некоторой доли философичности. Это народное знание сформировалось путем наблюдения за публичной деятельностью В. С. Черномырдина, и если даже агенты влияния вбросят через СМИ сообщения о том, что характер у Черномырдина на самом деле женственный и истерически злобный (примерно как у виднейших деятелей Свободы Слова), никто тому не поверит. Более того, даже если агент Д. О. Рогозина хотел сказать, что враги собираются очернить Виктора Степановича, приписав ему не дурные черты характера, но разные негодные дела, и эта затея врагов представляется неудобоисполнимой. Сам Рогозин, возбудив естественное любопытство репортеров, наотрез отказался сообщать, по какой линии — газово-хозяйственной, изысканно-сексуальной, государственно-политической, семейно-бытовой etc. — враги хотят обнести Черномырдина. Это и понятно: даже и слегка приоткрыв карты, Рогозин тут же дал бы пищу самым фантастическим предположениям и таким образом сам бы сделался вредоносным орудием западных спецслужб.
      Дело в том, что самые сильные компроматы на Виктора Степановича давным-давно уже вброшены. Еще весной 1997 года прогрессивная газета «Le Monde» оповестила beau-monde о том, что состояние Черномырдина равно 5 млрд. у. е., а осенью 2000 года Джордж Буш-младший указал, что «часть средств МВФ оказалась в кармане у Виктора Черномырдина». Это уже не говоря об универсальном свидетеле по всем делам русской мафии. Конфидент Ю. И. Скуратова и Карлы дель Понте, международный воришка Филя Туровер, в своих показаниях с неслыханной легкостью оперирующий бесчисленными десятками миллиардов у. е., хотя и не изложил конкретную разблюдовку по Виктору Степановичу — Карла со Скуратовым не просили — но общие указания на эту тему тоже сделал. И то сказать: какой же русский начальник без нескольких миллиардов.
      Но тогда получается, что в видах компрометации Черномырдина суждения мондюков, Буша-младшего и Туровера просто подадут разогретыми к ужину. Подать-то можно, но назвать такое кушанье сокрушительным довольно трудно. Вся прелесть компромата, во-первых, в новизне объекта, во-вторых, в новизне вываливаемой на объект фактуры. Когда отважный комсомолец А. В. Минкин, нарушая это правило, в сто шестьдесят седьмой раз, но будто по-первому повествует про Чубайса и «книжное дело» и со всем жаром невинно-чистой души взывает: «Православные, доколе?!», это вызывает лишь сочувственную констатацию — «дедушка спекся». Странно, что ни западным спецслужбам, ни Д. О. Рогозину не приходит в голову мысль о том, что провал компроматной кампании 1999 года, когда в ход было брошено решительно все, создал принципиально новую ситацию. Той осенью говнометные орудия Запада работали с не меньшей огневой мощью, чем артиллерия маршала Жукова весной 1945 года на Зееловских высотах — «из залпов тысяч батарей, за слезы жен и матерей etc.». Когда такой орудийный ад закончился пшиком, шансы на успех новой подобной операции сомнительны — вырабатывается иммунитет, и чем дальше, тем сильнее. Казалось бы, единственный шанс — видоизменить характер метания, то есть, оставив надоевшие всем несметные миллиарды, лежащие в оффшорах, обвинять клиента в чем-нибудь принципиально новом и свежем — например, в склонности к неистовым наслаждениям. Однако и тут вряд ли что получится, ибо — в противоречии с обычными правилами гастрономии — самая вкусная клубничка годится отнюдь не на десерт, уже после кормления протухшими миллиардами, но исключительно на закуску; не на конец, но лишь на зачин компроматной кампании. Принцип римского права non bis in idem — «никто не будет наказуем дважды за одно и то же деяние» — почему-то действует и в компроматной сфере. После захлебнувшихся прежних атак Черномырдин сделался неуязвим, и даже порнографические рассказы про похождения крепкого хозяйственника Сарданапала Степановича никак не помогут делу, вызвав лишь снисходительную усмешку.
      Сходная картина наблюдается и в казусе с другим крепким хозяйственником. Неподкупный прокурор Женевы Бернар Бертосса после экстрадиции П. П. Бородина испытал tristiam post coitu и притом небывалой силы — «Мы в юности влюбляемся и алчем // Утех любви, но только утолив // Сердечный глад мгновенным обладаньем, // Уж, охладев, скучаем и томимся». После мгновенного обладания Пал Палычем на апрельском допросе Бертосса страшно скучает, томится и не испытывает ни малейшего желания вновь увидеться с предметом своей прежней пылкой страсти. Сперва прокурор выражал затаенную надежду, что Пал Палыч скроется от швейцарского правосудия, когда же крепкий хозяйственник по вредности характера не скрылся, но явился в Женеву, дабы опять заключиться в объятия прокурора, когда-то столь пылко его домогавшегося, Бертосса не смог скрыть отвращения от нового свидания с постылым Пал Палычем. Tristia была столь велика, что Бертосса прямо признался: «Я не вижу смысла вызывать его на новые допросы». Странно лишь, что такую смену чувств — от пылкого вожделения до крайнего охлаждения — Бертосса испытал, лишь собираясь разменять свой седьмой десяток. Обыкновенно это случается где-то на сорок лет раньше. [an error occurred while processing the directive]