[an error occurred while processing the directive]

Ругательств не жалеть


      Известия №85 17.5.01
      В празднование годовщины победы над нацизмом внес свою лепту и В. А. Гусинский. Выступая в Вашингтоне, он сравнил журналистов НТВ, не примирившихся со сменой владельца компании, с узниками Варшавского гетто. Сходство между приближенными сотрудниками олигарха и мучениками 1943 года, ушедшими в небо крематорным дымом, действительно велико. Столь велико, что человек снисходительный мог бы усомниться в душевном здоровье высказывающего такие суждения, человек же менее снисходительный просто констатировал бы, что для Воплощенной Свободы Слова нет и не может быть уже ничего святого. Понятно, что о сколь-нибудь трепетном отношении к «этой стране», к ее верованиям и святыням речи идти не может, но и Катастрофа еврейского народа вызывает у Гусинского ничуть не больший трепет. Можно использовать для своих комбинаций живых людей в качестве прикрытия, а можно и мертвых. Последних даже удобнее, ибо они, по предположению, будут молчать. Если сравнивать тех депутатов Думы, которые месяц назад отказались почтить вставанием память жерты Катастрофы, с Гусинским, который почтил память жертв таким лестным сравнением, то Гусинский будет смотреться гораздо омерзительнее. Депутаты всего лишь высказали полное равнодушие к судьбе погибших — как та неразумная скотина, которой все равно, где щипать траву: что на пастбище, что на кладбище. Случай Гусинского — это не хамски-несознательное отношение к смерти, а вполне даже сознательное мародерство, т. е. использование трупов павших к своей личной выгоде.
      Неприятность в том, что барон-изгнанник всего лишь присущим ему наиболее отмороженным способом выразил тенденцию, носителями которой являются весьма широкие слои нашей общественности. Худшие политические проклятия сделались полнейшей обыденностью. Сытые герои ежеминутно применяют к себе терминологию гетто и концлагеря, а к оппонентам два не менее звучных — «большевик» и «фашист». «Большевик» оказывается неисчерпаем так же, как и атом. Понятно, что В. В. Путин — большевик, понятно, что все, не кричащие: «Долой!» — тоже большевики, но даже и эпигоны консервативной мысли XIX века также повинны в большевизме, из чего логически следует, что М. Н. Катков и К. П. Победоносцев — видные члены ВКП(б) с дореволюционным стажем. О неисчерпаемости фашизма (кроме того, что все «большевики» суть также и «фашисты»), свидетельствует и практика нынешних партийных склок. Депутат от СПС В. А. Головлев обвинил Б. Е. Немцова в том, тот «пытается создать из СПС праворадикальную фашистскую партию». Поводом для такого сильного суждения послужил немцовский план урегулирования в Чечне, где говорится, что всевластным генерал-губернатором должен быть пришлый человек, нечеченец, т. е. лицо, находяшееся вне тейповой структуры. Прелесть немцовского фашизма в том, что данной идеи придерживаются и лояльные России чеченцы, и даже члены правозащитной организации «Мемориал», тем самым также являющиеся фашистами. Рассуждения Солженицына о том, как «ненавистническая осточертелая агитация по системе «кто не с нами, тот против нас» никогда не отличала позиций Марии Спиридоновой от Николая II, Леона Блюма от Гитлера, английского парламента от германского рейхстага», возможно, могли бы заставить задуматься над тем, отчего обличение большевизма происходит в духе лучших традиций осточертелой большевицкой агитации, но вопрос оказался удачно снят констатацией того, что Солженицын и сам — большевик.
      Дело даже не в том, кто лучше демонстрирует в себе родовые признаки большевицкой осточертелости, и даже не в обрыдшем указании на то, сколь неразумно все время вопиять: «Волки! Волки!». «Уж сколько раз твердили миру etc.». Логика инфляционной спирали тоже тысячекратно разъяснена, но поди останови взбесившийся печатный станок, горячечно выбрасывающий миллионные и миллиардные купюры (mutatis mutandis — те же «фашизмы» и «большевизмы»). Главная беда в том, что и фашизм, и большевизм, и Варшавское гетто суть необходимые точки на историко-культурной карте нашей цивилизации, точки отсчета, позволяющие устанавливать меру вещей. Инфляция проклятий — это такое бешеное разрушение базовых цивилизационных понятий, по сравнению с которым гиперинфляционная порча денег выглядит невинной шуткой. Если бы политические маргиналы просто крыли весь не нравящийся им мир ужасными словами, мир бы от того не провалился. Но они крадут общепринятый язык, а с ним — и культурное общежитие. После такой кражи бывает, что проваливаются в самые неприятные места. [an error occurred while processing the directive]