[an error occurred while processing the directive]

Покаяние в послехристианскую эпоху


      Известия №37 1.3.01
      Разговоры о покаянии России за грехи коммунистического прошлого совсем прекратились — даже и во дни печальные Великого Поста их не слышно. Одна из причин того, что призыв к покаянию не был услышан, кроется в том, что призывали не совсем те, кому это следовало бы делать. Покаяние — акт сугубо личностный, и если нацию призывают покаяться, это означает, что за ней признают личностные права, т. е. считают ее некоторым органическим единством, которое обладает душой — эта душа нации и должна быть очищена покаянием. Но к покаянию призывали как раз носители той идеологии, которая безусловно отрицает органический, надиндивидуальный взгляд на нацию, настойчиво ставя знак равенства между понятиями «органический» и «тоталитарный». Но если нация не является соборной личностью, ибо соборных личностей не существует по определению, непонятно, зачем призывать к покаянию заведомо несуществующую личность. Носители утрированно рационалистического взгляда на общество и государство призывали Россию к сверхрациональному духовному усилию, никак не сообразующемуся с их собственной идеологией и даже находящемуся с ней в непримиримом противоречии — трудно придумать попытку с более негодными средствами.
      Другая трудность возникала от того, что существенно менялся исходный смысл самого понятия «покаяние». Одно дело — возвращение блудного сына в отчий дом, восстановление разорванной связи с Богом. Возвращение в общеевропейский дом и восстановление разорванной связи с мировым сообществом — дело, вероятно, тоже хорошее, но все же несколько из другого разряда. Тоска по небесной отчизне и тоска по шенгенской визе — явления разнопорядковые. Явочное присвоение просвещенным Западом уникальных прерогатив Отца Небесного не могло не вызывать известного смущения. Даже не богословски-этическое, но чисто эстетическое ощущение изрядной фальши — ну, не могут даже и самые почтенные представители международного сообщества вызвать сердечно-умиленное «И от сладостных слез не успею ответить, к милосердным коленам припав» — дополнялось достаточно малоприятным практическим раскрытием термина «покаяние» в его западном толковании. Оно имело достаточно мало общего с новозаветным первоисточником и скорее совпадало с архаическими формами объявления индивида вне закона. Покаяние в том, чтобы безропотно сносить насилие, творимое чеченскими рабовладельцами. Покаяние в том, чтобы ни под каким видом не заикаться о правах русских за границей. Покаяние в том, чтобы соглашаться с тем, как наши партнеры объявляют свои обязательства по договорам не имеющими никакого значения, тогда как все наши обязательства обладают безусловной силой. Покаяние в том, чтобы не только не защищаться — если надо, и силой, — но даже и не сметь взывать к праву и здравому смыслу. Взывает — значит не раскаялся.
      Но тогда лучше уточнить термины. В древнерусском праве это называлось не покаянием, а «оставлением на поток (разграбление. — М. С.)», в римском праве — «лишением воды и огня (aquae et ignis interdictio)», смысл же сходный — объявление вне закона, при которой всякое нападение на изгоя считается дозволительной, всякая же попытка самозащиты со стороны изгоя — преступной. Заслужила Россия или не заслужила быть оставленной на поток — вопрос сложный. Количество безобразий, творившихся в ней как при коммунистах, так и после коммунистов, велико и обильно, и, возможно, заграница, а еще больше — наши патриоты заграницы не видят другого выхода, кроме как лишить Россию воды и огня. С их резонами можно соглашаться или не соглашаться, но никак нельзя согласиться с тем, что сугубо языческая по своей природе правовая архаика называется словом, означающим христианское таинство.
      Очень многие неудобства нашего времени связаны с тем, что мы живем в эпоху переходного языка. Уже достаточно четко оформившаяся постхристианская (в сущности, неоязыческая) идеология общечеловеческого Запада не имеет надлежащего словесного оформления и пользуется понятийным аппаратом, доставшимся ей от христианской эпохи. Тому, что Россия продолжает жить с грузом нераскаянных грехов, это никак не может служить оправданием, но может служить частичным объяснением тому, почему так случилось. Если бы слову «покаяние» специально хотели бы придать отталкивающе-лицемерный смысл, вряд ли это могло бы получиться лучше, чем вышло само собой у общечеловечных неоязычников. [an error occurred while processing the directive]